Spartacus: War of the damned

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Spartacus: War of the damned » Архив эпизодов » Amor tussisque non celantur


Amor tussisque non celantur

Сообщений 1 страница 15 из 15

1

Название: Amor tussisque non celantur. Любовь и кашель не скроешь.
Место: Рим, вилла Красса
Время: осень 72 года до н.э., до выступления Марка Красса против Спартака
Участники: Гай Юлий Цезарь, Кора
Сюжет: Гай гостил на вилле всего несколько дней, но уже допустил кое-какую оплошность. Во имя покровительства Красса и чистоты собственной совести это придется исправить. К тому же, испытывая известную слабость к женщинам, он не в силах остаться в стороне, когда замечает тревогу на лице красивой рабыни.

+1

2

Всего ничего оставалось до отбытия на войну, и Гай не мог усидеть на месте, мучаясь от желания, наконец, хоть что-то сделать. В этом огромном доме он чувствовал себя нищим, в основном благодаря презрительным взглядам Тертуллы и Тиберия (о, они даже смотрели одинаково, с такой брезгливостью поджав губы, словно видели червя) и тому, что взамен старого пропыленного хитона пришлось взять у хозяев новую одежду.
Гай далеко не сразу припомнил все манеры, но это сделало его лишь невыносимее. На востоке было намного проще: обычно он жил в палатках и имел лагерных шлюх – потасканных, измученных и изрядно надоевших своим однообразием. Зато сейчас женщины окружали его постоянно – самые разные, на любой вкус: белокожие и загорелые, с красивой крупной грудью и соблазнительным изгибом бедер, с воздушными вьющимися локонами и прямыми жесткими волосами. Рабыни прислуживали Гаю за столом, подавали пойло, стелили постель и делили ее с ним, но одно богатство алчный засранец Красс все-таки припрятал.
«Так же, как монотонность, в уныние вогнать может лишь разнообразие. – Гай покатал вино на языке, провел ладонью по лбу, зачесывая назад постоянно падающие на глаза пряди, и неловко прислонился к окну, осматривая территорию виллы и славный Рим вдалеке. – Его жена – ревнивая и склочная сука, и у него есть смелость изменять. Клянусь, Тертулла из тех, кто не устыдился бы придушить кого-нибудь во сне подушкой… Истинная римлянка. Должно быть, Красс будет благодарен, если я сам возьмусь за неё».
Марк умел защищать то, что поистине считал своим, да. Эту женщину, Кору, Гай не видел с тех самых пор, как едва не взял ее в купальне. Каждая рабыня в первый раз напугана, и лет десять назад Гай уговаривал бы ее шепотом и прикосновениями, желая, чтобы в ней зажегся огонь страсти. Но сейчас он давно ушел от ласковой лжи на ухо. Если бы не Марк, так кстати и некстати подоспевший на помощь своей любовнице, Гай бы принудил ее, как принуждал всякую рабыню, забывшую о своем положении.
Сейчас он уже не мог смотреть на Кору как на мебель. Покровительство Марка Красса – вот всё, что делает ей цену. Хотя, пожалуй, трепещущие губы и выразительные глаза тоже в счёт.
– Приведи Кору, – наконец, бросил Гай рабыне, которая совсем недавно скребла ножом по его коже, заставляя вздрагивать от каждого пореза. Клеймо на бедре тут же заныло, вынудив Цезаря переступить на месте, сморщиться и опереться на стену, дабы разгрузить больную ногу. Заметив, что девочка сомневается, он грубо махнул рукой, едва не расплескав вино из кубка: – Ослышалась? Приведи!
Конечно, Марк дал приказ игнорировать любые его просьбы. Но он-то не отсасывал Цезарю с ножом наперевес. Сейчас девочка боялась Гая больше, поэтому она коротко поклонилась и убежала.
Чуть заметно прихрамывая, он добрался до хорошего кресла и с шумным вздохом опустился в него. Он не любил бездействие – и не любил быть бессильным, а мелко-досадная рана, пожалуй, не пройдет быстрее, даже если взмолиться всем богам сразу.

Отредактировано Gaius Julius Caesar (2013-05-04 12:42:20)

+3

3

На вилле Кора прежде чувствовала себя в безопасности, даже не смотря на то, что госпожа не слишком жаловала ее и, казалось, только терпела присутствие рабыни, которую ее муж приблизил к себе на недопустимое расстояние (то есть не только звал, когда нужно было помочь с чем-то обыденным, но и позволял заботиться так, как не должна была проявлять заботу обычная рабыня). И, тем не менее, она знала, что ей ничего не грозит. Только не тут, когда господин рядом и одно только его присутствие позволят ощущать себя защищенной, словно он действительно всегда рядом. Возможно, очень неосмотрительно было со стороны Коры думать о чем-то подобном, но это очень помогало ей, хотя особого горя она не знала. Казалось, что все это будет продолжаться еще очень долго, и ничто не сможет заставить ее бояться. Судьба решила преподнести ей сомнительный подарок, доказав, тем самым, что положение вещей может кардинально измениться в одно мгновение. Судьба послала ей человека, которого Кора испугалась, причем она даже не могла сказать, что именно вызывает такие эмоции.
Она как раз убирала остатки трапезы со стола в кабинете господина (он ушел совсем недавно, вновь отправляясь в город по важным делам и на этот раз взяв с собой Тиберия, что грело душу Коры), когда ее окликнула одна из рабынь:
-Кора? - голос девушки дрожал, словно бы она увидела что-то страшное, но усиленно старается это скрыть, чтобы не быть уличенной. Но в чем? - Он зовет тебя.
Кора знала, о ком идет речь, потому что многие рабыни называли человека, посетившего их дом, именно так. Разумеется, когда он не мог этого слышать. Человек, из-за которого сама Кора теперь боялась.
Господин назвал его своим гостем, но дал строгие указания и ограничил того во многом, хотя и даровал достаточно милостей, чтобы Цезарь не чувствовал себя обделенным. После того инцидента Кора сделала все, чтобы не попадать ему на глаза. Господин, будто чувствуя ее желания, оградил свою рабыню от любых, даже случайных, встреч с гостем, а в глазах Тиберия загорался нехороший огонек, стоило только словом обмолвиться о том, кто, вне всякого сомнения, нарушил привычное течение дел на вилле.
Взгляд рабыни стал совсем умоляющим, стоило ей только понять, что Кора колеблется. Она смотрела так, словно от одного решения сейчас зависела судьба, а то и целая жизнь. Кора же понимала, что может не прийти, но в то же время и осознавала, что Цезарь не станет церемониться с той, кого послал за ней. Он не посмеет поднять руку, но есть достаточно других способов, если держишь человека в таком страхе.
Вздохнув, Кора кивнула и вышла из комнаты, отметив, что рабыня не последовала за ней, оставшись где-то позади, сочувствие сейчас ей нужно было меньше всего.
Гость расположился в кресле и, как показалось Коре, сохранял вынужденную позу, хотя она и была довольно расслабленной, чтобы не заметить этого, но девушка так внимательно присматривалась, готовая в любой момент обнаружить признаки угрозы, что невольно подмечала детали.
-Ты звал меня? - Кора остановилась на почтительном расстоянии у самой двери и опустила взгляд, все еще надеясь, что сможет быстро уйти.

+3

4

Цезарь лично знал римских господ, которые придрались бы к незначительной задержке и заставили рабыню искупить эту провинность. Жалкие люди, не умеющие пользоваться властью и считающие, что иметь полномочия – значит унижать других. Кора пришла, пусть он ждал ее на несколько минут дольше, чем рассчитывал, – впрочем, она имела полное право не торопиться, потому что за ее спиной стоял Марк Красс, неколебимый, как утёс.
– Ты звал меня? – спросила она и сейчас же, едва поймала внимательный взгляд, потупила глаза в пол. Кроткая, послушная, умеющая бояться – настоящее богатство для хозяина. Гай молчал несколько секунд, допивая вино в своем кубке.
– Я тебя звал. Оставь свои опасения и присядь, – сказал он, кивая на соседнее кресло, которое отделялось небольшим столиком от его собственного. Цезарь расположился на террасе; отсюда можно было в тишине и спокойствии смотреть на Рим. Суетливые рабы не тревожили его и другие заботы тоже. Это место словно предназначалось для уединения, тихих разговоров или ведения тончайшей политики. – Выпей со мной вина, Кора, и вместе с ним прими мои извинения.
Пойло у Марка было отменное, но он наверняка не раз предлагал его своей любовнице – а то и что-то побогаче. В знак своего расположения и раскаяния, которое, впрочем, не было слишком уж глубоким, Гай сам наполнил два кубка. Рабыня, принесшая их в самом начале, явно недоумевала, с кем он будет пить. Но подавать вино Коре он не стал, просто поставив его на стол: иначе пришлось бы подняться и хромать, и Цезарь не слишком хотел, чтобы женщина видела его слабым.
– Личный раб хозяина имеет доступ к его счетам, долгам и письмам, – задумчиво проговорил он, не собираясь отводить от Коры взгляда. Чем сложнее сорвать плод, тем он был слаще. Гай все еще находил ее до одурения привлекательной, затаивал дыхание всякий раз, когда при неосторожном движении тонкая, полупрозрачная ткань ее одежд очерчивала точеную грудь, и бездумно смотрел на обнаженные плечи. Красивая, соблазнительная и принадлежащая только Крассу. У старика был хороший вкус и не менее хорошая хватка. – Он, подобно писцу или секретарю, присутствует на всякой сделке, а также встречает пробуждение хозяина и провожает его в сон.
Осмотрев террасу, Гай коротким жестом отослал оставшихся рабов. Он не хотел, чтобы из-за его вольнодумства у Коры случились неприятности.
– Правильнее было бы назвать тебя настоящей хозяйкой этой виллы, Кора, – проговорил он, сощурившись, когда комната опустела, и отпил вина. – Тертулла могла бы руководить Марком благодаря кое-какому своему таланту, а теперь, когда брачное ложе опустело, единственный, кто подвластен ей, – это её сын. Тебе же доверен весь дом, верно?
Мысль о Тиберии принесла ощутимое жжение в ране, и Цезарь красноречиво перекосил рот. Однако маленький засранец полюбился Коре, и про него не стоило говорить слишком плохо, только справедливо. Особенно если Гай нацелился снискать доверия у этой Крассовой фаворитки.

Отредактировано Gaius Julius Caesar (2013-04-27 11:02:15)

+3

5

Кора еще раз подумала о том, что могла не прийти сюда. В конце концов, господин дал понять, что далеко не все капризы гостя, который был для многих тут нежеланным, будут выполняться. Однако она прогнала эти мысли прочь, потому что, чем меньше думаешь об этом, тем меньше шансов, что пожалеешь о том, что совершил. Легче принять то, что у нее на самом деле нет никакого выбора, как и у всех рабов на этой вилле, чем строить предположения на тему: "что было бы, если бы...". Она умела ценить то, что получила, наверное, это было одно из причин ее особого положения тут. Цезарь бы нашел способ получит желаемое, только взглянув на него единожды можно быть уверенным в том, что тот не привык отступать после одной неудачной попытки.
Предложение мужчины удивило Кору. Она ожидала от этого человека всего, чего угодно, начиная угрозами и заканчивая презрением, но не чувствовала в ровном тоне голоса никакой агрессии и это настораживало едва ли не больше, чем течение событий по ее предположению. Так понять, чего же на самом деле хочет Цезарь, казалось еще сложнее. Он так и не поднялся с кресла, а Кора, поняв, что медлит слишком долго, осторожно двинулась к соседнему креслу, хотя не привыкла сидеть рядом с тем, кто должен отдавать ей приказы. Тем не менее, гость не приказывал, а будто предлагал, давая ей мнимую альтернативу выбора.
Извинения? Она не ослышалась? Кора нахмурилась и наконец опустилась на край кресла. Оно было достаточно удобным, но рабыне не удалось бы почувствовать этого, даже если бы она устроилась в нем так же, как сидел ее собеседник. Худшие опасения не подтвердились, но вопросов только прибавилось, правда, задать их не было никакой возможности. Ничто не отменяло того, что Кора являлась рабыней, а потому привилегией спрашивать не обладала. Лишь наедине с господином она могла позволить себе вопросы, которые в другой ситуации не решилась бы задать.
Не смотря на то, что Цезарь сам разлил вино (невиданная честь), к своему кубку Кора не притронулась, глядя чуть настороженно, отводя глаза лишь только тогда, когда ей казалось, что внимание становится слишком навязчивым и недопустимым.
-Твои речи дерзки и я не могу согласиться с ними, - либо мужчина начал издалека, либо ему просто стало скучно, а беседа с рабыней казалась новым развлечением. Кора не была уверена в том, что сможет развеять скуку гостя, хотя это входило в ее обязанности. - Тебе, как и всем тут, прекрасно известно мое положение, а потому говорить...такое значит оскорблять меня.
Она ощущала цепкий колючий взгляд кожей. Цезарь, похоже, не собирался не смотреть на нее, как и делать вид, что Кора совсем не интересует его, как очередная рабыня в постели. Однако именно этот взгляд чем-то разительно отличался от тех, что прежде ловила на себе девушка.
-Тиберий с самого детства больше тянулся к отцу, нежели к матери, желал быть на него похожим, лишь только начал осознавать себя, - испытав досаду от того, что невольно рассказала о том, о чем гостю совсем не обязательно было знать, Кора ненадолго замолчала, находя, что рассматривание кубка с вином вполне может быть заменой его употреблению. Затем она все же решилась спросить, поднимая взгляд. - К чему ты ведешь этот разговор?

+2

6

Осторожная и недоверчивая Кора далеко не сразу опустилась в кресло, но все-таки оказалась столь близко, что, перегнувшись через подлокотник, Гай мог бы накрыть ладонью ее хрупкое плечо. К кубку она не притронулась; это было довольно красноречивым выражением недоверия. С неудовольствием Гай подумал: либо Марк разбаловал ее настолько, что ей казалось низким пить с каким-то там римлянином, либо… вовсе избегал даровать знаки внимания, чтобы женщина не зазнавалась.
«А ты ведь прекрасно понимаешь, хитрый мерзавец, что живешь в центре клубка сплетенных змей. Любовницы и любимые сцеживают тебе яд в вино, и это убьет тебя быстрее, чем война. И определенно быстрее, чем Спартак».
– Один раз я уже извинился перед тобой, так и не требуй второго, – предупредил Гай, вперив в Кору свой диковатый немигающий взгляд. Она сейчас же опустила глаза; от длинных черных ресниц на щеки упала тень. Немного смягчившись, Гай отвернулся и сделал очередной глоток из своего кубка. – Это было не оскорбление, Кора. Это была лесть. И всё же трудно не заметить, что тебя и Марка Красса связывают некие… обстоятельства.
«Например, желание в его взгляде. Неподдельная ярость в голосе, когда ты в моих руках. Глубокая любовь, какую никогда не почувствуют римлянки: они смеются над нею, но сами по ночам мечтают о том, чтобы так же смотрели на них и так же хотели…»
Тиберий значил для Коры больше, чем ожидалось, если она решила поговорить о нем. Гай подумал, не её ли это сын, но отбросил такую мысль, несмотря на их внешнее мнимое сходство: Марк Красс никогда бы не сделал своим наследником сына, рожденного вне брака, а змея-Тертулла никогда бы не терпела чадо, появившееся не из ее чрева.
– Несомненно, мальчик получит то, чего заслуживает, – проговорил Гай, и эти слова отдались во рту горечью. Он утаил свои мысли о том, чего именно достоин Тиберий, и в который раз не без удовольствия представил его хорошенькое, злостью искаженное лицо, когда Красс отправит его в рядовые – подчиняться Великому Цезарю.
Молчание растянулось, и, в конце концов, Кора задала вопрос, которого он ждал:
– К чему ты ведешь этот разговор?
«Отпусти меня, твоя компания отвратительна – вот что это значит».
– Будь моя воля, этот разговор уже продолжался бы в иной плоскости, – ухмыльнулся Гай, но после снова посерьезнел. – И всё же я здесь для того, чтобы предостеречь тебя от… необдуманных поступков. Я предлагаю свою защиту, Кора. Как и любая женщина, влюбившая в себя кого-то, ты способна влиять, – он побарабанил пальцами по краю кубка. – И через тебя влиять способны тоже. Это не приказы, которые хозяева дают рабам, и не скользкие пожелания вышестоящих чинов – всего лишь игра на чувствах. Отбросим лицемерную скромность, Кора. Ты знаешь, что Марк Красс ценит тебя больше многих, и знаешь, что он не хочет тебя потерять. Надеюсь, он не берет тебя на войну?
То, что Кора была еще трезва, делало разговор напряженным. Цезарь покосился на нетронутый кубок и добавил, чтобы отвлечь ее внимание:
– Не нравится, когда в тебе видят настоящую женщину, а не рабу, верно?

Отредактировано Gaius Julius Caesar (2013-04-28 20:03:19)

+1

7

В который раз Кора пожалела о том, что имела неосторожность прийти сюда. Обратной дороги теперь не было, а значит она должна была вести себя учтиво и вежливо, не смотря ни на что, а еще - не отказывать гостю и не вызывать его гнев, потому что даже ее исключительное положение сейчас нее принималось в расчет. Только вот, кажется, пока Цезарь не был настроен продолжать то, что не закончил еще в купальне, и Коре оставалось только молиться всем богам,. чтобы все обошлось. Она слишком боялась его и гнева господина, причем, кажется, не могла даже сказать, чего именно больше. Когда рядом оказывался этот человек, вообще сложно было думать о том, что чей-то гнев может оказаться страшнее.
Гость выразительно посмотрел на нетронутый кубок, но Кора не потянулась к нему, хотя прекрасно поняла, что тот желает увидеть чашу у нее. Даже если бы Цезарь сам вложил кубок в ее руки, она бы не сделала ни глотка. Она посмотрела на свои пальцы, тщательно обдумывая ответ, потому что в какой-то степени мужчина был прав. Кора родилась рабыней, к ней всегда относились соответственно, а милость господина и его любовь стали настоящей диковинкой, как и то, что она ответила на его чувства с не меньшим жаром, отдавая не только свое тело, которое всегда принадлежало ему по праву, но и собственное сердце, без всякого сожаления. И то, что Цезарь видел в ней женщину, или утверждал, что видел, было странным. Так не должно быть.
-Обстоятельства? - немигающий взгляд заставлял ее замирать в кресле с идеально прямой спиной, так что казалось немыслимым даже пошевелиться, пока эти глаза смотрят. Она не сразу поняла, что имелось ввиду под "обстоятельствами", а потом сглотнула и заправила выбившуюся прядь волос за ухо. Довольно сложно было не понять после той сцены, особенно для человека проницательного, хотя Кора лелеяла надежду, что Цезарь мог трактовать это исключительно как желание отстоять свое имущество. Увы, он оказался даже слишком проницательным. Врать она не видела смысла. - Да.
А вот после не слишком завуалированного намека, когда голос собеседника вновь стал серьезным, он сказал то, что заставило Кору действительно удивиться. Она бросила быстрый взгляд на мужчину, не в силах скрыть своих чувств, но затем все же совладала с собой. Он предлагал ей защиту?
-От кого ты собираешься меня защищать? - вопрос сам сорвался с губ, он был необдуманным и глупым, девушка тут же пожалела о том, что вообще задала его, но слова уже нельзя взять обратно. "И кто защитит меня от тебя?" - говорили ее глаза. - Никто прежде не угрожал мне и не пытался оказать влияние на господина, не все умеют смотреть так, как ты, и видеть то, что не предназначено для чужих глаз.
Кора не стала говорить того, что больше всего желает быть рядом с господином и на войне, но даже не смеет надеяться на подобную милость. Хотя Цезарь может понять это и так, от него довольно сложно скрыть очевидные вещи. И все же до сих пор его слова не желали укладываться в голове. Они были слишком серьезными, чтобы обсуждать их с рабыней, но мужчина тут же задал следующий вопрос, что несколько прояснило ситуацию.
-Но я раба и от того, как смотреть, это не изменится, - она сцепила пальцы в замок, задумавшись над тем, что можно сказать, чтобы получить возможность уйти? Соврать, что нужно выполнить приказ госпожи? Закончить уборку в кабинете господина? Зажечь свет в коридорах? Так или иначе, все это будет враньем, а сидящий рядом человек почувствует его, в этом Кора даже не сомневалась. Он умел не только превосходно лгать, но и распознавать ложь в чужих словах, иначе просто не оказался бы на вилле в подобном виде. Краем уха Кора слышала, что, не смотря на знатный род, Цезарь беден, а значит пользуется другими способами достичь желаемого. Не все же он берет силой? Воспоминания об этом заставили ее горько улыбнуться.

+1

8

Кора не отрицала намерений Красса взять ее на войну, но и не подтверждала. Гай долго сомневался, что это возможно, но слухи, бродящие по вилле, едва ли могли солгать, а Тертулла была еще мрачнее, чем прежде: она оставалась здесь, и это ясно. Марк бесконечно верткий мерзавец, но всё же мужчина, слабый перед своим телом. Когда все помехи остались позади, взять любимую женщину с собой и вдали от дома, обязательств и жены предаваться с ней небывалому разврату – вполне нормально.
«Зачем ему рисковать стольким? Разве он не понимает, как опасен грядущий путь и как легко потерять её? Война делает из солдат голодных, жаждущих зверей – если Кора попадется им на пути, они используют её, как и следует пользовать рабынь. Что за безрассудство… Марк слишком расчетлив, чтобы подвергать ее опасности. Марк рационален. Такая глупость не для его ума».
– Не все умеют смотреть так, как ты, – говорила Кора, и голос ее вплетался в размышления, дополняя их, – видеть то, что не предназначено для чужих глаз.
Гай залюбовался ею – её глазами, ровной спиной, заслушался уверенным тоном голоса. Сколько он видел служанок, которых мучило расположение господина? Сколько он видел господ, чья любовь отравлена страхом и превращена в желание причинить боль?
– Ты любишь его, – понял Гай и стиснул в пальцах кубок.
Должно быть, она сама попросила Марка поехать. Она готова следовать за ним на край света. Он так крепко вцепился в эту войну еще и потому, что сможет брать Кору хоть каждую ночь, не смущаясь ни жены, ни сыновей, ни рамок своего статуса.
«Возомнил, что волен вдали от Рима делать что угодно».
– О, щель Юноны. Какой же небывалый идиотизм подвластен влюбленному человеку. – Гай негромко рассмеялся и допил свое вино почти залпом, сильнее всего пожелав захмелеть. – Впрочем, я его понимаю.
Ради такой красоты он однажды рискнул собственной жизнью, а это, пожалуй, глупость еще и побольше Крассовой. На секунду приятные воспоминания перекрыли настоящее, и Цезарю показалось, что напротив сидит его Корнелия, но заговорила жена не своим голосом, не своим жестом сцепила нервные руки. Впав поначалу в тоску, а потом в раздражение, Гай отвернулся, с негромким стуком ставя свой кубок на подлокотник кресла.
– Нет, Кора. Ты не шлюха, которую можно отдать всякому прохожему, не жертва Юпитеру и нашим богам, не сосланная в рудники и обреченная на смерть дура, посмевшая прийти на зов господина минутой позже обычного. – Гай протянул руку к Коре так, словно хотел схватить ее, но бедро опять обожгла боль. Стиснув зубы, он в злости сбил со стола наполненный кубок. Расплескивая вино на пол и колени Коры, он упал вниз, жалобно и громко звякнув, и кроваво-красная лужа растеклась по плитке. – Если ты это не ценишь, мне не о чем разговаривать с тобой. Приберись.
Гай подпер голову рукой и замолчал, вовсе перестав обращать на Кору внимание. Вдали развернулся грандиозный, равнодушный ко всяким мелочам Рим. Он слышал краем уха, как женщина выполняет его приказ, и думал, что мог бы раз и навсегда отучить её говорить ложь, просто опрокинув на стол и задрав легкие одежды.
Но потом, когда раздражение остыло, ему стало жаль Кору. Наблюдая за окончанием работы, видя горечь на ее лице, он пожевал губы и поднялся с кресла, вынужденно припав на больную ногу. Это была всего секунда его замешательства – Цезарь тут же выпрямился, не подавая вида, что страдает от раны, и жестом велел Коре прекратить и встать.
– Кого ты видишь перед собою? – спросил он так же прямо, как и в прошлый раз, и скрестил руки на груди. Он мог почувствовать неуловимый запах Коры, так близко они стояли, но это лишь напоминало о настоящей пропасти между ними, которую Гай не мог преодолеть, если хотел заручиться поддержкой Красса и добиться чего-то серьезного.

Отредактировано Gaius Julius Caesar (2013-04-29 01:13:56)

+1

9

Кора не стала ни опровергать его слова, ни подтверждать их, потом что это было совсем не предположение, Цезарь прекрасно знал, что говорит и понимал, что говорит правду. Наверное, что-то такое проскользнуло в ее взгляде, а потому девушка торопливо прикрыла глаза, ресницы затрепетали, но ей удалось справиться с собственными эмоциями, которые нужно было контролировать очень старательно. Возможно, угроза, о которой говорил Цезарь, более реальна, чем она привыкла считать. Кто знает, желает ли ей кто-нибудь зла в этом доме, а, главное, желает ли кто-то воспользоваться ею, чтобы навредить господину. Сам гость? Маловероятно, потому что он совсем не похож на идиота, чтобы кусать руку, которая протягивает дары, пусть и не совсем бесплатные, по крайней мере кусать тогда, когда есть шанс получить что-то еще.
Удивившись собственным мыслям, Кора приказала себе не думать об этом, опасаясь, что может быть услышана, хотя не произнесла больше ни слова.
Настроение ее собеседника менялось так быстро, что едва ли за ним можно было уследить. Мгновение назад он сидел понурый, словно пребывал не тут, а где-то в более приятном месте, куда нет возможности вернуться, а потом раздраженно потянулся к ней, заставляя Кору отпрянуть назад, хотя пальцы даже не коснулись ее.
Широко распахнутыми глазами рабыня наблюдала за тем, как разливается по полу вино, брызжет ей на колени, мгновенно пропитывая почти прозрачную одежду, заставляя ее неприятно липнуть к коже, словно это не хорошее вино, которое не стыдно подать гостям, а самая настоящая кровь кого-то принесенного в жертву или павшего на поле боя. Со своего места она вскочила запоздало, когда уже нельзя было ничего исправить, но удачно для того, чтобы выполнить последовавший приказ.
Кора втайне надеялась, что неприятное завершение разговора станет предлогом, чтобы уйти, рез Цезарь довольно явно дал понять, что не желает больше с ней говорить. Однако сначала нужно было все убрать, не оставив никаких следов мимолетного раздражения. Показалось ли ей снова, что что-то сковывает его движения, заставляя ступать так, дабы не показывать этого?
Грубую ткань для того, чтобы стереть вино, ей удалось найти быстро. Опустившись на корточки, Кора вытирала вино, предназначавшееся для нее, но ничуть не жалела, что не сделала ни глотка. Наверное, она почувствовала бы привкус крови, так явно оно ассоциировалось с ней. Еще не успев закончив со следами (рабыне все казалось, что вино моментально въелось в пол, оставляя на нем алые разводы и окрашивая мрамор в красноватый оттенок), она, повинуясь повелительному жесту Цезаря, подняла кубок, выпрямляясь и вновь сталкиваясь взглядом с холодными колючими глазами. По коже побежали мурашки и Кора даже задержала дыхание, ожидая от мужчины чего угодно, но последовал всего-лишь вопрос, который он уже задавал единожды, но на который так и не получил ответ. На этот раз никто не прервал их, позволяя рабыне уйти, а потому Кора не стала молчать, хотя, кажется, почти ничего не изменилось со времени их последней встречи. Разве была у нее возможность узнать этого человека лучше?
-Я вижу мужчину, которому уготовано нечто большее, чем блеклая тень на поле боя, который знает, чего хочет и не остановится ни перед чем, чтобы получить это, - она не знала, почему говорила именно это, хотя могла вновь отвести глаза или сказать, что не знает стоящего перед ней человека,  потому не может ответить на вопрос. Могла, но не хотела. И совсем не потому, что боялась, просто не желала врать, потому что кое-что сказать уже могла, как бы ни старалась спрятать это в себе. - Мужчину, который пытается забыться в объятиях многих женщин, хотя думает совсем о другой. Возможно, он совсем не такой, каким казался недавно, а может быть...еще хуже, но я этого не вижу.
Чуть повернувшись, Кора протянула руку, чтобы поставить на стол кубок, который все еще сжимала в руках до побелевших костяшек, только этим выдавая свое напряжение и неуверенность. Голос же был ровный, уверенный и спокойный, взгляд на этот раз она отвела лишь в конце, пододвигая кубок дальше, но не пытаясь отойти сама, словно ожидала ответа или приказа.

+1

10

Поднявшись, Кора продолжала сжимать в руках опустевший кубок так, словно собралась им защищаться. Гай подумал, что не хотел бы получить этим кубком в висок, хотя едва ли у неё получится дотянуться… да и едва ли он осмелится притронуться к Коре так, что это покажется ей по-настоящему оскорбительным. И всё-таки сейчас она стояла напротив, пойманная не его объятиями, но его взглядом, и говорила то, что Цезарь в глубине души всегда хотел услышать. Его восхождение не было стремительным, но разве люди, которые творили историю, не возносились, подобно богам или звездам? Он сделал слишком мало, чтобы по-настоящему прославиться, однако и не думал мириться с этим.
Гай заметил, что вот уже несколько секунд смотрит на Кору жестко и недоверчиво, и кивнул, отвечая нехотя:
– Если ты умеешь читать будущее, скажи сейчас же, что ждет меня, кто победит битву и кто умрет. – Заметив вьющийся локон, выбившийся из нехитрого плетения, ничего общего не имеющего с громоздкими прическами римлянок, Гай поднял руку и поддел его, довольно мягко убирая Коре за ухо. Она почти сразу отвернулась, ставя кубок на стол, будто пыталась за эти жестом уйти от прикосновений и скрыть свой взгляд. С ядом в голосе он закончил: – Если это женское предчувствие, пусть так: оно редко ошибается. Но лесть и ложь оставь при себе: мне слишком надоела римская привычка всем подряд вылизывать зад.
Проведя по смуглой щеке Коры большим пальцем, он настойчиво обхватил ее точеный подбородок и поднял голову, чувствуя, как женщина вся сжалась от испуга. Если она заплачет, то он не сможет устоять…
Но чем дольше Гай рассматривал мягкие черты её лица, тем сильнее отмечал, как она не похожа на Корнелию, хотя не становится от этого менее желанной. Он слишком привык считать свою жену несмышленым ребенком, но Кора была намного старше. Улыбки оставили едва заметные следы – морщинки в уголках ее глаз и губ, мудрость сделала взгляд осмысленным, а всякий шаг осторожным, а счастье помешало спокойно принять его знаки внимания.
«Гай Юлий Цезарь, пожалуй, еще и не самый худший вариант – ни среди тех, кто будет издалека сгорать от желания, ни среди тех, кто однажды прикажет раздеваться и ложиться в его постель».
– Разве того, что ты сказала, недостаточно, чтобы верить мне? – спросил Гай, убрав руку от лица Коры, и, забыв про свою рану, сделал шаг в сторону.
Бедро обожгла боль. Он коротко вздохнул, но раздраженно понял, что более нет смысла скрывать свое состояние, и упрямо направился к балкону. Впереди был Рим; там он оставил жену, мать и дочь, и, по-видимому, не только расстанется с ними опять, но и может не вернуться вовсе. Прислонившись плечом к стене, чувствуя, как прохладный воздух пробирается под хитон, Гай заговорил снова: – Разве великий грех – хотеть тебя и добиваться? У меня нет причин лгать, нет повода вести Красса к поражению и нет желания видеть, что ты страдаешь. Поэтому лучше задумайся над всем, что я сказал. Война опасна для тебя, а ты опасна для Марка. Любая женщина, к тому же, любимая нами, несет за собою крах.

Отредактировано Gaius Julius Caesar (2013-05-01 13:02:38)

+1

11

Она говорила очень осторожно, хотя и не стала скрывать ничего, но все равно вызвала недовольство собеседника, чего так опасалась. Кора не считала Цезаря человеком настроения, ей казалось, что он может сдерживать себя, наступать на горло собственным проявлениям эмоций, но в разговоре с ней не обязан был подстраиваться, потому что вряд ли переживает о том, как не огорчить рабыню или ответить ей так, чтобы Кора вновь не почувствовала себя беспомощной. она и не просила этого, но все равно невольно сжалась, опасаясь, если не удара, то грубого слова. В этом доме ее не били, но это совсем не значит, что так будет продолжаться и дальше.
-Боги не дали мне такого дара. Я всего-лишь женщина, которая родилась в рабстве, и я могу только надеяться и молиться за тех, кто уходит на войну. А еще пытаться всячески облегчить их бремя всеми возможными способами, которые доступны мне, - Кора на миг пожалела, что сказала это вслух, потому что слова не были заученными наставлениями, она действительно так думала и пыталась помочь и господину, и Тиберию по мере своих сил. Наверное, она смогла бы как-то помочь и Цезарю, если бы тот нуждался в ее помощи и не пугал так своим диким взглядом, который каждый раз заставлял ее замирать. На сей раз мужчина потянулся к ней и она вся сжалась, прикрывая глаза с тихим вздохом. К счастью, он лишь поправил прядь и Кора осознала, что это не было неприятно. Она не испытала отвращения или желания скорее уйти, просто почти привычный, но слишком интимный жест, чтобы доверить его постороннему человеку. - Я бы не стала льстить или лгать тебе.
Теперь он заставлял ее смотреть в глаза, так что сердце пропустило несколько ударов, а потом забилось так, словно на попала в ловушку и теперь одновременно боится и отчаянно ищет выход. Однако Кора не поспела отстраниться, глядя на мужчину влажными глазами и, кажется, смирившись со всем, что бы сейчас не произошло. Впрочем, кажется, Цезарь вновь удовлетворился ее словами, то ли действительно желая лишь беседы, то ли просто играя из-за скуки и причин, которые задерживают его на вилле. Рабыня не знала, хочет ли он, чтобы поход наконец начался, или страстно желает остаться здесь еще хотя бы на неделю.
-Я совсем не знаю тебя. И боюсь, - и вновь она не собиралась лгать, хотя прекрасно понимала, что может поплатиться за свои слова, если ее собеседник решит, что она сказала что-то, что идет вразрез с его собственным мнением. Как бы там ни было, но лгать она боялась еще больше, чем ощутить его гнев, вызванный словами правды. Теперь уже от Коры не укрылось то, что что-то беспокоит гостя господина, он ощутимо припадал на одну ногу и морщился от боли, которая, скорее, была досадной. В нем ощущался человек, не привыкший из-за такой мелочи, как рана, нарушать свои же планы. - И вещи, которые ты говоришь... Над ними стоит задуматься.
Вопреки внутреннему голосу, который отчаянно убеждал ее остаться на месте, Кора последовала за мужчиной, останавливаясь в нескольких шагах от него и глядя вдаль до тех пор, пока не начали слезиться глаза от попыток рассмотреть то, что не было доступно ей. Впереди открывался мир, который она совсем не знала и вряд ли бы когда-то получила возможность узнать по-настоящему. Это был не ее мир. Для нее он заключался в этой вилле и господине, две большие составляющие маленького мира рабыни, которые она не готова была променять на что-то еще.
-Я могу помочь? - Кора наконец нарушила затянувшееся молчание и выразительно посмотрела на Цезаря. Она не знала, что именно его беспокоит, но попыталась просто угадать, предполагая растянутые мышцы или, возможно, воспаленную царапину, которая не дает покоя и мешает нормально ходить. - Может быть стоит обработать или перевязать?

+1

12

Гай не держал рабыню, пусть и специально не дал приказания убираться восвояси, желая посмотреть, так ли она боится его, как хочет показать. Но Кора не ушла, безмолвной тенью замерев позади. «Давай, детка, вот твой шанс избавиться от меня сегодня». Однако время шло, а она не двигалась с места; либо Марк выдрессировал её так, что она слушалась лишь голоса, либо была действительно умна (или глупа, что, в сущности, будет иметь те же последствия), либо… почувствовала интерес, сказал бы Гай, если бы имел привычку обманываться и выдавать желаемое за действительное.
Однако легкие шаги прозвучали за спиной, и Кора остановилась в нескольких шагах позади. Хорошая дистанция, чтобы, скажем, вытащить нож из-за пазухи и вогнать его злейшему врагу в шею. Или старая привычка тенью следовать за своим господином, готовясь выполнить каждую его прихоть. Это было уже ближе к истине. Может быть, Кора и в нем разглядела хозяина, истинного патриция, а не оборванца с востока.
– Я могу помочь? – спросила она после недолгого молчания, и Гай повернулся, хмурясь от мысли, что она решила обратить внимание на его хромоту. Что за привычка всем и каждому желать добра? Впрочем, с ее стороны это было достойным и чутким проявлением такта… и, вероятно, шагом к сближению.
«Всего богатства Республики я бы не пожалел, чтобы тебя выкупить – но, к счастью, его у меня нет».
– По-видимому, ты считаешь, что в твоих руках кроется целительная сила снимать боль одним прикосновением, – неодобрительно проговорил Гай, еще сомневаясь, стоит ли принимать помощь. Она сама предложила ему это; согласившись, он вознесёт ее до своего уровня. Отпороть бы по-хорошему за лишнюю смелость. Он непременно так бы и сделал, если бы не дал понять, что в сегодняшнем разговоре хочет услышать умную, любящую женщину, а не рабу. – Это единственное, что ты можешь предложить мне, верно? Стало быть, Великий Цезарь снова тащит объедки с чужого стола?
Он хрипло рассмеялся и сплюнул с балкона, с досадой чувствуя, что вымотался достаточно, чтобы перестать пытаться довести Кору до слез.
– Что ж, Красс не худший хозяин, а я не лучший пёс. Разве впервой мне ползать на брюхе? Попробуй помочь, если можешь, женщина. – Цезарь обернулся к Коре и расправил складки хитона, задирая ткань, показывая причину своего беспокойства. Ожог воспалился и выглядел болезненнее и отвратнее, чем утром, когда он одевался. «Может быть, я выжег не всю дрянь». – Посмотрим, не предложишь ли ты что-нибудь еще.

+1

13

Кора устала. По крайней мере именно так она поняла ту тяжесть, которая вдруг навалилась на нее, причем по большей степени это была моральная усталость, когда сложно дышать не потому, что  много работала, а потому что что-то давит на грудь, лишая возможности сделать лишний глоток воздуха, которого, кажется, и не хватает для ощущения спокойствия. Именно это и чувствовала сейчас рабыня. Она устала бояться Цезаря, устала находиться с ним рядом, постоянно чувствуя напряжение, постоянно лихорадочно раздумывая над тем, чтобы говорить правильно, опасаясь сболтнуть лишнего или, наоборот, создать двусмысленность не договорив. И даже сейчас, ругая себя за то, что позволила словам сорваться с губ, она чувствовала эту усталость, но не могла уже ничего сделать, полностью возложив вину на себя.
Между бровями пролегла морщинка, но Кора больше не подняла глаз, глядя в пол, пока Цезарь предполагал и цеплялся за слова, которые вовсе не следовало говорить. Можно было предположить, что он все же не сдержится, но и на этот раз боги подарили ей свою благосклонность, так что самое время прекратить испытывать их милость, иначе кара, которую они ниспошлют после, будет куда более жестокой, чем можно было предположить. Лучший способ прекратить искушать их, не встречаться более с Цезарем, хотя это и будет не так просто, как может показать сначала.
Стараясь не воспринимать ни фразу, ни жест никак по-другому, кроме того, что для нее было приемлемо, Кора взглянула на то, что беспокоило мужчину настолько. что он счел нужным скрывать это. Рана, а это была именно она, которую после грубо прижгли, выглядела не слишком хорошо. Кора нахмурилась, исключительно от того, что зрелище было не слишком утешительным, а потом решительно выпрямилась, все так же опасаясь смотреть в глаза гостю, чтобы не наткнуться на немой приказ, который уже не сможет проигнорировать.
-Прости мне мою дерзость, мои слова были продиктованы лишь моей женской природой, которую сложно скрывать, - Кора, как и все рабы, умела ходить бесшумно, так чтобы не тревожить хозяев, а потому выскользнула она в комнату, а затем и в коридор совсем неслышно.
Все же ей часто в последнее время доводилось обрабатывать царапины хозяина, которые тоо получал в тренировках, а потому необходимые принадлежности всегда хранились в легкодоступном месте. Кора подавила желание спрятаться где-нибудь, а потом не попадаться Цезарю на глаза, но переборола себя. что внутренний голос тут же обозвал глупейшим поступком.
Ее не было едва ли больше минуты. Кора вернулась на балкон, неся чистую воду, тряпицы и мазь, которая не должна была дать ране окончательно превратить плоть в гниль. Переборов себя, она опустилась на колени почти естественным жестом, вновь стараясь думать только о ране, представлять боль, которую испытывает мужчина и не смотреть больше никуда.
Разумеется, ей даже в голову не пришло спросить о том, как можно получить нечто подобное. Кора просто промывала чистой водой ожог, промакивая его и то и дело бросая взгляд на тряпицу, которая покрывалась каплями гноя и крови, не слишком утешительный признак, но процесс еще не успел затянуться и стать угрожающим.
Задумавшись, она задела тыльной стороной ладони внутреннюю поверхность бедра здоровой ноги и подняла настороженный взгляд снизу вверх на Цезаря.

+1

14

Когда Кора ушла, Гай подумал, что она не вернется или пришлет на своё место кого-то другого. Не сказать, что ему понравилась эта мысль, хотя он не собирался утверждать, что побег рабыни поистине его опечалит. Раздраженно одернув ткань хитона, Гай отвернулся, глядя с балкона вдаль, и пальцами обвел воспаленную кожу вокруг ожога, тут же морщась от пульсирующей донимающей боли. Если можно было вырезать больное место, не оставляя новой раны, он бы сделал это, не задумываясь.
Кора, тем не менее, вернулась; шаг её был тихим, и всё же внутреннее чутье безошибочно говорило, что это она. Когда Гай развернулся, то увидел в её руках плошки с водой и мазью: значит, решила управиться своими силами. Он откинулся спиной на стену, и Кора напряженно и осторожно опустилась перед ним на колени. Это зрелище взволновало его, заставив кровь закипеть, но, замечая, что рабыня ждет его обидных слов и замечаний, Гай промолчал: он не был столь ужасен, чтобы портить захватывающий момент.
«Хотел бы я, чтобы сейчас, как и в тот раз, сюда зашел старина Марк. Ему бы понравилось, что я использую его любимицу по назначению».
Впрочем, стоило Коре приняться за дело, и начавшееся возбуждение сменилось поистине отвратительными ощущениями. В ране щипало от воды, срез ныл и пульсировал, и Гай с досадой отвернулся, стискивая зубы. Когда лезвие вгрызается в кожу, это острая, быстрая боль; к тому же, сладкий и влажный рот той девчонки немного примирял с нею. Сейчас это боль застарелого ожога, застоявшегося под прижженной кожей гноя и жалости, с которой Кора искренне, всем сердцем желала не причинить ему еще больших страданий. Странная женщина. Странная и, пожалуй, каждую секунду все более желанная.
Она умело и ловко не прикасалась там, где не хотела, и не дразнила испуганными взглядами. Но один раз теплая ладонь скользнула по внутренней стороне бедра, и Гай, опустив глаза, подумал, что этим неосторожным жестом она могла бы свести с ума любого другого мужчину – да и его, признаться, тоже.
Кора смотрела снизу-вверх, тоже прекрасно это понимая. Несмотря ни на что, многого стоило не вплести пальцы в ее аккуратно и скромно забранные волосы и не притянуть ближе. Сейчас она бы сопротивляться не смогла, да и защищать её некому. «Сердобольная дурочка, сама себя подставляющая под удар», – подумал Гай и, глядя в ее глаза, выразительно кивнул:
– Заканчивай быстрее. Здоровая нога ценнее твоего сострадания.
Оставшееся время он пялился куда угодно, только не вниз: мазь оказалась на редкость жгучей, и приходилось всеми мыслями сосредотачиваться на чем-то ином, лишь бы отрешиться от этой отвратительной, мелочной, унизительной боли.
Когда Кора отложила тряпицы и плошки и, прижав это всё к груди, поднялась, Гай искоса проследил за ней взглядом… и решил, что заслужил хоть небольшую награду. Несмотря ни на что, он был сегодня слишком порядочным.
Оттолкнувшись от стены, он сжал ее плечи и притянул к себе, без лишнего слова целуя. Кажется, плошки посыпались из ее рук, но Гай не обратил внимания; её губы не отвечали и не вырывались, лишь ощутимо дрожали, пока он яростно и зло воровал поцелуи, безусловно, предназначенные другому мужчине. От Коры пахло вином и упоительной сладостью; Гай помнил, что она не попробовала ни глотка, но пойло пролилось на ее колени, оставив красные бледные пятна на легкой накидке. Если бы это было возможно, он сам, ни капли не смутившись, опустился бы на пол перед нею и губами собрал с кожи терпкий вкус, поднимаясь всё выше. Может быть, его язык заставил бы Кору передумать.
Гай отстранился так же неожиданно, как притянул её к себе, и внимательно посмотрел в черные, широко распахнутые глаза. Как же давно Юпитер не подкидывал ему настоящих искушений.
– Гребаный Цезарь – самый честный человек в Риме, женщина. Спроси у моей жены, какую цену я готов платить, чтобы сдержать клятву. Спроси у богов. Спроси у Суллы.
Он снова наклонился, в коротком и яростном поцелуе прижимаясь к ее рту.
– И вот тебе слово того, в ком кровь Венеры: ни рук моих ты больше не почувствуешь, ни губ. Но право смотреть не забирай, даже для меня это жестоко.
Гай отпустил Кору почти мягко, ощущая досаду. Эта женщина никогда не будет принадлежать ему – какая же великая трагедия.
– И всё же я защищу тебя и окажу посильную помощь, ежели она понадобится, – закончил он, глядя на рабыню с настороженным прищуром. Потом качнул головой: – А теперь иди прочь. И пришли ещё вина.
Долгие дни на этой вилле убивали Гая. О, быстрее бы началась война.

+2

15

Кора быстро обнаружила, что, если думать о посторонних вещах, не обращая внимания на то, что делаешь, то пальцы совсем не дрожат, а выполняют свою работ быстро и ловко. Только вот не думать о мужчине, который посеял в ее душе столько смуты коротким разговором, оказалось сложно. Она пробовала гадать, как он получил эту странную рану, но мысли неизменно возвращались к его цепкому взгляду и предложению защиты. Потом Кора заставила себя вспомнить о Тиберии, положение которого оказалось под угрозой после прибытия на виллу Цезаря. О том, что, возможно, господин больше благоволит этому мужчине, чем собственному сыну, но отогнала подобное недостойные мысли. Красс любил сына, но и требовал от него много. Пожалуй, даже больше того, чем требовал от себя самого. Но Тиберий справится, он ведь так к этому стремится. Является ли предательством то, что она сейчас по доброй воле помогает этому человеку? Придя к выводу, что нет, Кора успокоилась и продолжила осторожно наносить мазь.
Всем лекарствам свойственно приносить страдания, но они не сравняться с теми ощущениями, которые дарует сама болезнь. Коре не нужно было понукание, чтобы постараться закончить все как можно быстрее. Совсем скоро она окажется в безопасности, примется за свою привычную работу, но вряд ли сможет так быстро забыть то, что произошло сегодня.
Закупорив баночку с мазью, рабыня собрала всю посуду и, придерживая ее рукой, поднялась, намереваясь как можно вежливее сообщить о том, что ее ждут другие дела и пожелать приятного вечера. Она действительно собиралась это сказать, но Цезарь нарушил ее планы с легкостью, которая может быть доступна лишь ему одному. Не то чтобы Кора не предполагала чего-то такого, но случившееся все равно стал полнейшей неожиданностью.
Рабыня совсем тихо всхлипнула и разжала руки. Плошки и прочая утварь посыпались на пол, но никто не обратил на это никакого внимания. Мужчина не заставил ее поднимать и даже не отстранился. Целовал он жадно, словно застигнутый врасплох вор, который знает, что у него есть всего минута, чтобы забрать с собой побольше и сбежать не пойманным. Кора знала поцелуи только одного мужчины и эти казались ей совершенно не такими, они обжигали губы, так что рабыня только беспомощно сжалась, не в силах двинуться с места и прикрыв глаза. И речи не могло быть об ответе. А еще они не были неприятными, чего она очень ожидала. Если бы возникало чувство отвращения, сопротивляться было бы легче. Но губы Цезаря были сухими, терпкими, они терзали ее губы безжалостно и грубо, но не вызывали отвращения.
Наверное именно поэтому Кора терзалась таким чувством вины, которое останется с ней надолго, как и воспоминания, которые одновременно хотелось и стереть, и спрятать так далеко, чтобы никто никогда не узнал.
А еще она боялась того, что Цезарь рискнет зайти дальше, а сопротивляться совсем не будет сил...или желания? Как бы там ни было, Кора тихо вздохнула, стоило только почувствовать свободу. Она вновь усилием воли подавила в себе желание сбежать, слушая то, что говорит мужчина.
Несколько мгновений после его приказа она все еще стояла неподвижно, то ли не веря тому, что удастся уйти так просто, то ли шокированная столь откровенными словами. Сморгнув навернувшиеся на глаза слезы, Кора порывисто присела, торопливо собрав все плошки, которые не разбились только чудом, не иначе, и, не глядя больше на Цезаря, тихо вышла, старясь не делать этого слишком поспешно.
Рабыня не представляла, какой может быть опасность, чтобы она обратилась за помощью не к Марку, а к Гаю, однако не отвергла его порыв совсем не из страха. Возможно, общение с ним заставило ее сомневаться, только вот Кора этого до сих пор не поняла. Сердце бешено колотилось, когда она прижала спиной к стене в коридоре и, второй раз уронив утварь, прижала пахнущие мазью и кровью руки к лицу, скользнула пальцами по все еще горящим от поцелуев припухшим губам.
Кто она такая, чтобы брать с него подобные клятвы? Кто она такая, чтобы ждать от него защиты? Кто она такая, чтобы забирать у него право смотреть?

+1


Вы здесь » Spartacus: War of the damned » Архив эпизодов » Amor tussisque non celantur


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC